За рубежом о немецком театре часто бытует мнение, что он громок и нарцистичен. Но это театр, за которым стоит система, во многом приятно удивляющая. Даже в провинциальныхгородах имеются интересные в художественом отношении многопрофильные театры (драма, опера, балет), которые можно отнести к разряду репертуарных театров, т.е. театров, которые одно­временно ставят несколько спектаклей и, как правило, имеют постоянную труппу.  В целом существует ярко выраженный театральный ландшафт, густая сеть государственных и городских, передвижных и частных театров. В Германии много тратят на эту систему: душевного волнения, внимания и денег. Для многих это роскошь: ведь театр возвращает лишь 10-15 проц. затраченных на него средств. Такая система, похоже, давно прошла пик своего развития. Она переживает трудную фазу, так как к искусству то и дело подходят с материальными мерками.

Петер Штайн, уникальное явление в немецком театре, «мировой режиссер», в отличие от других театральных деятелей создал нечто такое, что распознается благодаря непрерывности повторяющихся мотивов, тем и авторов. Театр памяти с постановочным стилем, который предан тексту. Между новым поколе­нием режиссеров и такими людьми, как Петер Штайн, Клаус Пейман, руководитель «Берлинер ансамбля», или Петер Цадек († 2009) лежат целые миры. С помощью вокабуляра этого поколения, создавшего так называемый «режиссерский театр», современную театральную сцену уже не понять. Такие понятия, как «просвещать», «поучать», «разоблачать», «вмешиваться» сегодня кажутся антикварными. Да и публику уже ничем больше действительно не шокируешь, театральные провокации в большинстве случаев не достигают цели и представляют собой едва ли нечто большее, чем шаблонно развернутые атаки на сохранившиеся клише. Театр молодых не видит себя больше авангардом, он ищет свои формы выражения. На этой волне после смены тычячелетий резко выросло число впервые поставленных пьес современных авторов. Обладая весьма различным качеством, они демонстрируют весь спектр современных сценических форм: традиционный спектакль смешивается с пантомимой, танцем, киновставками и музыкой, создаются все новые композиции; эти зачастую весьма открытые, с большой долей импровизации, постановки получают в большинстве случаев такие характеристики, как «драматическая инсталляция» или «сценическая обработка».

Франк Касторф, художественный руководитель театра «Фрайе Фольксбюне Берлин», который разбирает и снова собирает тексты, – один из типичных предствителей этого сравнительно молодого поколения режиссеров. Кристоф Марталер и Кристоф Шлингензиф также олицетворяют изменившееся понятие театра и поиски новых выразительных форм, отвечающих требованиям глобализированного капитализма и жизненного мира, в котором господствуют электронные медиа. Михаэль Тальмайер считается экспертом по трудной материи, концентрирующим свой взгляд на существенном. Армин Петрас, Мартин Кузей или Рене Поллеш создали постановочные формы, отдающие предпочтение стилю; традиционное, близкое к тексту повествование им скорее чуждо. Против этого постоянно выступает критика, что в то же время показывает, насколько живой этот театральный ландшафт при всей его противоречивости.

Театр обладает силой для того, чтобы пережить таких «разрушителей пьес», как Франк Касторф и при этом ликовать по поводу аккуратного сценического толкования, при котором главная ставка делается на силу актерского мастерства. Такое многообразие, как показывает ежегодный Берлинский театральный фестиваль, можно, с одной стороны, расценивать как выражение сравнительно большой растерянности, а с другой – как многоголосый ответ на вопросы, которые ставит чрезмерно услож­нившаяся общественная реальность. Для бдительной, заинтересованной публики такое многообразие – явное приобретение; оно предлагает все новые  подходы к текстам, кажущимся знакомыми, оно может сбивать с толку, вызывать раздражение, развлекать и создавать все новые картины нашей жизни.